На главную страницу

Леонид Леонов. Новости
Биография Леонида Леонова
Книги Леонида Леонова
Высказывания Леонида Леонова
Статьи о Леонове
Аудио, видео
Фотографии Леонова
Ссылки на другие сайты
Обратная связь
Гостевая книга

.

Леонид Леонов
Русские в Берлине

В жизни моего народа не однажды бывали минуты, когда все, и честь, и богатства дедовские, судьба ставила под удар. Пасмурным взором очередного завоевателя она глядела нам в душу. Мы достаточно повидали их, всех мастей и калиб­ров, от Тамерлана до Наполеона, да и в передышках непре­станно звенели мечи. Откуда только не задувала непогода в открытые на все четыре стороны просторы России!.. Не ви­дать вкруг Москвы ни бездонных океанов, ни гор снеговых, и оттого легко было проникнуть к ней длинному жалу ино­земной алчности. Словом, судьба не баловала нас, и в этих исторических поединках созрело и закалилось наше нацио­нальное самосознание.
Уж сколько раз вражеский воин-вор гулял по нашим привольям и за одну лишь годину своего торжества успевал по­жечь и разорить наши города и села, ограбить русскую казну и опозорить храмы, увести в полон связанных одной верев­кой — жену, сестрицу и любимого коня: все ему надобилось, несытому, столапому. А через годок мы, как повелось у нас с незваными гостями, неспешно отделяли ему голову от туло­вища и отсылали в таком разобранном виде на родину к не­му, а заодно, для верности, приходили и сами, чтоб попрочней предать земле!.. Но бывало и так, что на века утверждалась какая-нибудь злоордынская сила, и тогда пустели шумные, всем Европе знакомые, рязанские торговые тракты, замолкала взятая за горло задушевная славянская песня да, кажется, и птица переставала гнездиться на Руси, а вслед за порохом и молодою кровью и самые слезы иссякали у народа.
Поганый — не знаемый откуда — чужак огнем и плетью выгонял из дому хозяйку и праматерь нашей земли, многострадальную русскую женщину... и она уходила в леса, приспустив платок на исплаканные очи, осиротевшая и никогда не терявшая духа. Там селилась она в приглянувшемся старом пеньке от тысячелетнего дуба, разбитого грозой, в этакой избушке на курьих ножках,— лишь было бы отверстьице полюбоваться на белый свет. Потом проходило несчитаное время, достаточное, чтоб камень обратился в песок и заморский булат рассыпался на ржавые листочки, и уж, кажется, все святое бывало потоптано на Руси, как вдруг расступался заветный пенек, и вот двенадцать русых богатырей выходили из него на солнышко,— у них в плечах мачтовая сосна уляжется, от их спокойной силищи дикий зверь сломя голову бежит.
— А ну, покажь нам, родимая матушка, на которого ворога первее руку накладать?
И мы отсюда видим, какие лучистые, усмешливые, веселые становились у старушки глаза, когда летели в бранном поле ошметки от ворога. А как она растила своих сынов, какой росной водой умывала, какой живительной песней их сон баюкала — про то в сказках не сказывается: это тайна народа моего. Так было, к примеру, в баснословные дни Мамая. Кстати, раз уж речь о том пошла, поклонимся всем миром простой русской женщине, что беззаветно и без устали, наравне с мужем и сынами, создавала наше государство, с зари и дотемна трудилась в поле, рожала и выхаживала прославленных удальцов, пехотинцев и танкистов, мастеров артиллерийского и саперного дела, наших дерзких поднебесных летунов, которые только что сложили к ногам своего народа самый  крупный трофей этой кампании — Берлин.
Война, которую мы успешно заканчиваем, существенно отличалась от всех, что за тысячу лет изведала Россия. Эта грозила всему Советскому Союзу уже не только мукой национального бесчестья, не одной неволей или вечным рабством, даже не смертью! Она грозила нам полным небытием,— по зверству этого беспощаднейшего врага мы можем судить о его замысле. Будь его сила, он привел бы в исполнение свою угрозу. Нет, не только злата он добивался или еще не раскопанных в недрах сокровищ, или прочего достоянья нашего. Он сбирался омертвить не только настоящее наше и будущее, которого мы еще не успели осуществить в полную мощь ленинской мысли,— он и славное прошлое наше намеревался истребить, обратить даже не в пепел, а в ничто, сделать так, будто никогда и ничего после палеозоя и не было на громадной русской равнине. Он искал жизненного пространства, безыменной и голой земли, которой он сам подарит пруссацкое имя... Страшнейший из джихангиров Азии — как назывались там миропотрясатели не чета Адольфу — Тамерлан переселял к себе в Самарканд лучших мастеров из покоренных царств; этих же фашистских воров, на которых мы стоим сегодня ногами, приводили в ярость самые звуки имен Суворова и Пушкина, Чайковского и Толстого, при упоминанье кото­рых весь цивилизованный мир мысленно обнажает головы. О, так грабить и выскребать нам душу никто еще не собирался!
Тогда мы взялись за руки, как братья, и поклялись име­нем Ленина прийти к врагам и наказать их судом более спра­ведливым, чем божий. Мы вложили в эту клятву все, что у нас есть дорогого, и даже больше вложили мы в нее — для того, чтобы уже никак нельзя было не сдержать ее. Огонь ушел бы из наших очагов, дети наши плевали бы нам в очи, обесплодели бы нивы наши и женщины, если бы мы не испол­нили своего обещания, более святого, чем материнское бла­гословенье. Оно было короче самого страшного проклятья и заключалось в одном лишь слове — Берлин. Мы даже не произносили его вслух, мы  экономили  время и силу; нам нужна была эта столица всемирного злодейства не во утоле­ние тщеславия, которое всегда чуждо истинному герою, но как оправдание самого нашего прихода в жизнь. И тогда мы сделались крепче гранита, ибо какая твердокаменная крепость выдержала  бы тот, памятный  миру, натиск  под  Москвой? Прочней железобетона оказалась наша вполне смертная чело­веческая плоть. Нам было бы радостью отдать свои жизни за родину. А с такой порукой какому горю не сломит хребта со­ветский парод?
Замолкшие, очень строгие советские атланты в стеганых куртках, иные — женского пола или детского возраста, тво­рили во тьме безлюдных захолустий новые гигантские кузницы победы,—еще без кровель, но уже выпускавшие первые де­сятки  прекраснейших, как  произведение  искусства, танков или дальнобойных пушек,—эти могучие сверла особого назна­чения, способные прогрызать любую броню. На Цельсии бывало пятьдесят ниже ноля, а они своим теплом отогревали еще бездушные машины; буран со свистом ходил между станков, они слышали в нем громовый будущий салют в честь падения Берлина! Вот когда мы поняли, что человек в состоянии выполнить втрое против того, что ему приказывают и, глав­ное, что самый грозный приказ может дать человек сам.
И вот оно свершилось, клятва выполнена. Берлин пал, он под ногами нашими. О, слишком долго и надоедливо Германия стучала к нам в ворота, и мы вошли в нее в образе урагана. Нам нравится, что генералы, жестокие и важные, как навозные жуки, наследники Мольтке и Шлиффена, сами отводят свои стотысячные гарнизоны в русский плен. Стоя перед столом нашего офицера, они выражают благоразумные суждения о непобедимости советского оружия и еще о том, что умерший Адольф Гитлер был обманщик и очень плохой человек. «Стоять навытяжку... вы говорите с боевым советским майором, у которого ваши солдаты убили семью!..» Все это - отличный показатель того, насколько полезен наглецу, опьяневшему от вековой гордыни, хороший удар между бровей; как показывает опыт, сие освежает, сушит и трезвит.
Теперь нацистским заправилам и их присным уже не хочется ни украинского чернозема, ни Британских островов, ни колоний в тропиках; они стремятся всеми силами души куда-нибудь на островок Елены, даже просто в помещение с решеткой и казенным рационом. Они начинают заболевать сердечными приступами, умирать от кровоизлияний, а пока в качестве ответчика заранее выставляют гросс-балду в адмиральской треуголке, как силомер на ярмарках, чтобы союзные армии на нем разрядили свой гнев за Майданек и Бухенвальд, Освенцим и Дахау... Но нет, мы не поверим на слово, мы еще пошарим в Германии, мы потребуем вещественных доказательств, что ефрейтор не превратился в оборотня. Малютки мира могут спать спокойно в своих колыбельках. Советское войско хочет видеть труп фюрера в натуральную величину, и оно вернется на родину не раньше, чем ветер освободительного урагана развеет в Германии фашистское зловоние. Что касается толстого Геринга, у нас имеется одно верное средстве от сердечных недугов, излечивающее навсегда...
Наши продымленные патрули шагают сейчас по Берлину, и знатные дамочки угодливо смотрят им в глаза, готовые немедля начать выплату репараций. Не получится! Советских людей интересует пристальный осмотр столичных чердаков, подвалов и тоннелей метро — в поисках оборотней, этого по­смертного секретного оружия нацистов. Мы всегда владели за­ветным словцом на нечистую силу... Позже, когда нацистская Германия станет на колени перед победителями, наши люди отдадут дань своей старинной любознательности. Их, простых советских пахарей и слесарей, каменщиков и трактористов, давно уже тянуло посмотреть, что это за городок такой на свете, который столько лет подряд пугал присмиревшую до мюнхенской степени Западную Европу. Тогда они обойдут не­торопливой экскурсией все эти государственные лаборатории научного зверства, осмотрят гитлеровскую канцелярию, этот бывший генеральный штаб ада, побывают в рейхстаге и вспо­мнят с уважением имя Димитрова, посетят известную аллею заносчивых прусских истуканов, если только пощадили ее русские «катюши» и британские десятитонки.
Пришедшие издалека, наши люди удивятся гнусности идей, которые так долго жили в щелях этого многовекового города. А какой-нибудь простой гвардии сержант в простре­ленной красноармейской фуражке присядет тут же на пова­ленном постаменте бывшего пронумерованного Фридриха и подробно отпишет своему мальчугану на родину про бывший город Берлин, в полной мере заслуживающий свою судьбу и наше презрение.

7 мая 1945