Title: ПИРАМИДА (из неопубликованных фрагментов романа, текст взят из газеты "Завтра", 1997 год)
Author: Леонид Леонов
No: 34(195)
Date: 26-08-97

     
Песня попадьи об арестованном сыне Вадиме Лоскутове

     ... Младшие в те часы находились на занятиях, мужчинам же по субботнему распорядку надлежало быть в бане — представлялась возможность без риска ознакомиться с лоскутовской тайной, правда — не с тою, за которой гнался.
     Мелодия была незатейливая, и, наверно, матушке потребовалось много раз обкатать стишок в памяти, чтобы так складно сложились слова. Вещим холодком опахнула меня та простоволосая песенка. Малость причесав ее, как умел, я привычною прозой восполнил недослышанное:
     Чуть стемнеет в окне
     По скончании дня,
     Так и чудится мне —
     Кто-то кличет меня.
     Выхожу на порог,
     А в сенях мой сынок —
     Рваный, зыбкий, седой,
     Как туман над водой.
     Потянулась к нему:
     “Дай тебя обниму!”
     Он ответил тотчас:
     “Не касайтеся нас”.
     “Сколько горя и слез
     Ты нам, сирым, принес!”
     И в ответ мне опять:
     “Не брани меня, мать”.
     Говорю, материнскую боль затая:
     “Почему ты внушаешь мне страх?
     И улыбка твоя,
     Как замок на устах?”
     Вроде издалека,
     А откуда — молчок.
     Вдруг подул холодок,
     И не стало сынка.
     И не хлопнула дверь.
     Кем же стал ты теперь:
     Ни бранить, ни понять,
     Ни руками обнять...
     

     Наверно, разгадка таилась в недослушанной строфе, но боязно стало упустить драгоценную минуту. Шикая на ступеньки, поднялся я на скрипучее крыльцо.
     
Взорвать мир...

     При выходе на улицу мы с Шаминым сразу договорились о времени и месте предстоящих встреч. Кстати, оказалось, что к концу месяца ихний сосед по домику со ставнями, бывший дьякон, переселяется от российской действительности в тихий уголок где-то под Тюменью. Тогда одна из двух, ближайшая к сеням комнатушка его, вполне сгодилась бы нам для бесед на интересующую тему. Заодно попутчик мой справился насчет первых моих впечатлений от Шатаницкого, но я под предлогом слишком малого времени для оценки столь сложной личности ответил встречным вопросом: какую именно собирается тот подкинуть людям каверзную диковинку. Оказалось, речь шла о невесомой умственной игрушке, универсально пригодной для самых разнообразных целей, — доставить подростку заманчивые приключения взрослых, расширить кругозор скептика, рассеять железнодорожную скуку командировочных, а мудрецу — проверить возможность таких равноправных, но взаимоисключающих друг дружку систем мышления о мире, как свобода воли и предопределенность всех сущностей в их безначальном чередовании причин и следствий. Практически трудность головоломки заключалась в том, чтобы в дольку микросекунды, втиснувшись в промежуток между ними, совместить обе версии в едином сознательном акте вроде как, например, из двух одинаковых табуреток сесть на смежную с предназначенной вам для сиденья или просто мигнуть не тем глазом, каким следовало. Тогда произойдет нечто наблюдаемое в опыте с так называемой батавской слезкой: самая малость расплавленного стекла, брошенная в ледяную воду, мгновенно застынет в виде капли, вещество которой из-за неравномерного охлаждения от поверхности к центру становится настолько напряженным, что стоит у ней хвостик отломить, с треском разлетится в клочья.
     По прямой аналогии то же самое произойдет и со вселенной, которая, некогда клубком огненных молний ворвавшись в первозданную пустоту с температурой абсолютного нуля, должна была навечно приобрести такую же девственную хрупкость, так что малейшее вмешательство в ее структурное единство трагически отразится на ее судьбе и тогда люди смогут натурально и вскоре ознакомиться со своим финальным апофеозом, открывшимся четвертому евангелисту в пророческом мираже патмосского заката.
     С приближением нового космического цикла богословская схоластика о провиденциальном некогда небесном расколе упрощается до старинного сказа о двух художниках, один из коих — щедрый и благодатный творец всему на свете с солнцем во главе, и с тех пор другой, функционально бесплодный и знаменитый, лишь по настальгической гордыне о прежней светлой знатности своей завистник его тщетно пытается погасить его главное творенье, чтобы хоть во мраке хаоса по отсутствию заслуг сравняться со всеблагим, безгневным и мнимым противником своим.
     Видимо, Шамин знал наперед, что сейчасный наш разговор неминуемо войдет в мое сочиненье, и как только оно с портретом задумчивого автора на обложке разбежится по всем континентам, то многие жители соблазнятся батавским способом безнаказанно испытать свои возможности на таком прочном силомере, как окружающая нас бесконечность. Я выразил резонное сомненье, найдется ли игрок затеять опасную игру, где призом будет гарантия, что он сам не успеет осознать вред куренья табаку над пороховой бочкой... да и вряд ли сам владыка преисподней решится сгубить уютную планету, где у него и сытная должность, и безграничная власть над людьми, чьими руками и выполняются все его коварные авантюры. По словам спутника моего, неминуемый ожидающий нас впереди огненный апофеоз человечества будет всего лишь нормальной эволюционной вспышкой вселенной, которая, с разлету пробившись сквозь нулевую фазу времени и физического бытия, а тем самым и вывернувшись наизнанку, уже с обратным знаком вольется в очередную вечность. Но важнее, что тот ужасающий космический катаклизм явится лишь праздничным фейерверком всех бессмертных духов в связи с переносом столицы мирозданья в иное, еще не открытое математическое пространство — вместе с людьми, которые уцелеют с повышеньем в бесплотных призраков. Естественно, что после бегства богов на новоселье опустелые храмы превратятся в зияющие вакансии для участившихся теперь пришельцев невесть откуда и зачем.
     И тот, кто сумел бы вписаться в одну из них, поскромнее, под видом нечистой силы, приобрел бы надежную маскировочную легенду для лазутчика из загадочных чужедальных краев, что и вдохновило Шамина по прочтении бубниловского памфлета заподозрить в и без того засекреченном директоре опытного диверсанта с ближайшей галактики.
     
Рассказ Вадима Никанору накануне своего ареста

     ... А происходило меж ними, как выясняется, непримиримое прение о заветной шкатунке бытия народного, а именно — что за вещь такая вдохновительная на знаменитые подвиги в ней сохранена. Главное, ключик от нее матушкой в сине море заброшен, чтобы неделимая была в е щ ь . Кто ни сверлил ее прозорливым оком на протяжении времен, всяк свое сужденье в опроверженье прочих излагал... так и не столковались, недоумки, пока не пришли головастые деятели с заграничным образованьем, вскрыли долотцем замочек на ней с хрустальной музыкой, всю обшивку из нутра выскребли, а там, братцы мои, ни ветошки: одна статистика с экономикой, ярмо татарское да кнут крепостной! И не то чтобы чиновники гулящие пропили, либо шашель исторический сглодал, а просто ни черта в ней отродясь и не скрывалося: выясняется на поверку, барин-то знаменитый прав был. А тогда сообразили надлежащие лица, что истинные сокровища нации, по природе своей невещественные, дотоле и существуют, пока питает и греет их пламенного сердца зной. Глянь-ка, уж и тусклое сияньице из шкатунки сочиться перестало. Так ловко обернулось, не успели от бородатой родни толком отречься, как уже новое, корней своих устыдившееся племя Эдуардов да Альбертов взамен Зосим да Савватиев народилось. Куда ни глянешь — повсюду иные портреты, привозные, в красных углах висят. Ничто не истлевает так быстро, как на воде след корабельный...
     
*     *     *

     В пустом ночном автобусе, привалясь к недвижной громаде телохранителя, Дуня поведала ему некоторые сведения о Дымкове, дотоле скрываемые, словно в какой-то мере отвечала не только за внешний облик последнего, но и — поведение в целом. Постыдные химкинские похожденья Дымкова представлялись ей дном грехопаденья, а ведь за очевидной, на публике, изменой неминуемо должны были таиться еще худшие, на которые уже не хватало воображенья. Великодушное тепло исходило от Никанорова плеча, и, видимо, щепетильная совесть толкнула Дуню доверить теперь уже единственному у ней свои противоречивые чувства. В памяти попеременно возникали — то саднящие сердце речевые интонации, то поминутная оглядка в поисках опоры, которой ему не было нигде. Несмотря на упадок сил, Дуня гневно в чей-то адрес по ту сторону электрического плафона над головой заступилась за Дымкова, покинутого и м и в столь противопоказанных ему условиях. Душевный ее разлад в том и заключался, что на поверку и после всего случившегося, растративший себя попусту, беспомощней ребенка, вполовину очеловеченный, он становился ей родней, чем прежде. Она ждала от спутника сочувствия к себе и примирительной жалости к нему, в ответ же получила до холодка разумное объясненье.
     К тому времени у Никанора Шамина уже складывалась черновая пока концепция ангельства, чью реальность полвека спустя с развитием тонкой электроники ему почти удалось доказать для большой науки. Университетский наставник потому и рекомендовал студенту заняться дымковской темой, что по его тогдашним прогнозам любое инострукторное существо, вступившее в земную среду, минуя переходные стадии, со временем неминуемо впадает в крайнее, на молекулярном уровне, биологическое ничтожество начальных организмов, еще не успевших обзавестись ни самозащитной системой, ни комплексом эгоистических стимулов к нападению. А пока что пофазный анализ процесса мог составить основу для триумфальной диссертации молодого ученого — в настоящем сочинении кое-где раскиданы вкратце ее отдельные тезисы и фрагменты... По словам студента, догматическая безгрешность небесной публики объясняется не какой-то надмирной моралью, а просто по природному верхоглядству они не подозревают о соблазнах и законах смертного бытия, состоящего главным образом из обороны себя и присвоения чужого. “Не потому ли при попадании в людской планктон, — со сладострастием отместки подчеркнул Никанор, — они так быстро становятся добычей оборотистых дев или нахрапистых благодетелей!” Из сказанного следовало, что очевидная на дымковском примере интеллектуальная ограниченность ангелов, кстати, единственная гарантия от мятежей свободомыслия, избавляет их самих от терзаний высшего порядка, Дуню же — от обязательства сострадать им.
     Между прочим, при очередной встрече профессор Шатаницкий, видимо, в качестве б ы в ш е г о ангела, не преминул указать студенту на сугубо пристрастный характер вышеприведенной оценки, причем с испытующей приглядкой недоверия... Но здесь необходимо отметить один забавнейший завиток игры. Со стороны получалось, будто в памятную рождественскую ночь своего первопоявленья ангелу захотелось почему-то обойтись без свидетеля в лице безвинного студента, которого и отправил в фантастический полет над вьюжной Москвой. Естественно, что, несмотря на давность происшествия, жертва никак не могла простить обидчику подобного насилия, в особенности, когда ее стали поочередно усаживать на всех коней знаменитой бронзовой квадриги, с риском увечья из-за болтавшихся на ногах лыж. На деле же Никанор сразу, по грубоватой манере шутки, распознал истинного шутника, возымевшего целью озлобить его и таким образом приобрести надежного информатора о дымковской деятельности на период пребывания того в старо-федосеевской орбите. С той поры ради маскировки Никанор на каждом шагу выказывал неприязнь к новоявленному ангелу в расчете на повсеместную агентуру Шатаницкого, однако не ради снискания протекции и вообще материальных выгод, а чтобы через дверь доверия еще глубже проникнуть в личность адского профессора, еще за год до описанных событий ставшего предметом серьезнейших научных наблюдений для своего собственного студента. Уместно открыть заодно и другую Никанорову тайну с целью обелить его в глазах ортодоксальных мыслителей. Несколько отвлеченный, даже с мистическим уклоном, характер темы оправдывался у него далеко нацеленным, чисто прикладным замыслом — использовать магнито-полярный антагонизм потусторонних начал для построения мотора невиданной мощности и практически вечного движения. И все же удивления нашего заслуживает не столько молодой ученый, самоотверженно посадивший самого дьявола под колпак исследования, а весьма знаменательное неведение последнего. Ибо если сам он, столичный резидент падшего Ангела, по должности наделенный прозреньем высшего порядка, так до конца и не расчухал дерзостную игру финогенова сына, следовательно, и закаленные номенклатурнейшие чины небесного ведомства тоже подвержены риску до исподней шкурки рассосаться в земной среде.
     Последнюю треть пути, после пересадки в трамвай, Никанор просидел недвижно, чтобы не потревожить задремавшую спутницу. С закрытыми глазами, по канве вышеприведенного отрывка пытался он проследить, как невесомые нити логических обстоятельств прорастают друг в дружку, образуя тело материального явления. Но потом, с уходом вглубь, мысли его стали путаться, исчезать, и когда Дуня растормошила его на конечной станции, вагон был уже пуст, а за слегка запотелым окном с посреди бескрайнего, осенним будыльем заросшего пустыря сиял трамвайный павильон, такой тревожный и бесцельный посреди космически-безлюдной мглы, кабы не одинокая пара на железной скамье под навесом, расклонившаяся в стороны — два мешка с утилем. Дуня узнала своих стариков, поторопившихся навстречу любому известию: так они устали. Родителям не хватило отваги спросить напрямки, дочке же обыкновенных сил на обнадеживающий ответ. Она лишь улыбнулась ободрительно, чтоб не огорчались ничему, потому что все, все на свете совсем не окончательно, и потом, опустошенная, с подножки вагона, рухнула в колыбель Никаноровых объятий.
     Сказались издержки дня и едва свалилась в кровать, тотчас из зенита, затмевая небо сознания, понеслась на Дуню сорвавшаяся галактика.